Гоголь как судьба России

   

Когда мы слышим имя Гоголя, то в нашем сознании первым делом обычно возникает его бессмертная поэма «Мёртвые души». На фоне современных событий это название приобретает почти прямой, зловещий смысл. Но сейчас мы вспомним не менее важное по своему содержанию произведение Гоголя: не его «Мёртвые души», а «Тараса Бульбу». Слова Тараса: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» — приобрели сегодня новую актуальность.

В одном из полученных мной писем образ ляхов у Гоголя, применительно к текущему моменту войны, толковался следующим образом: «Ляхи — это символ иностранной силы, примкнув к которой человек думает, что она ему поможет против своих…»

Повесть Гоголя чаще всего определяют как эпическую. Но на самом деле эпическая канва является лишь фоном для трагедии вполне шекспировского масштаба.

У Гоголя эта трагедия разворачивается так: один из сыновей Тараса идёт против духа своего рода, и род за это убивает его. Из этого факта обычно делается вывод, что род торжествует. И из повести извлекается идея обязательной родовой правоты.

В контексте нынешней войны Тарас у Гоголя — это почти Владимир Путин. Он временами в повести и мыслит, и говорит почти как российский президент. Понятно, что Андрий здесь символизирует Украину, которая полюбила конституционную западную дивчину!

За это родоотступничество россияне решили с Украиной разделаться так же, как Тарас разделался со своим сыном.

У Тараса в голове такая же рассудочно-догматическая каша, как у российского президента и его сторонников.

Вот он произносит перед казаками речь о товариществе, которая очень напоминает речь Путина о «за други своя», произнесённую в начале войны на стадионе в Лужниках:

«Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. ... Нет уз святее товарищества! Отец любит своё дитя, мать любит своё дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь своё дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек».

Казалось бы, очень верный тезис высказывает Тарас: не по крови, а по духу возникают настоящие человеческие отношения, которые выше кровных. Но далее, поясняя эту верную мысль, он сводит её на нет, замыкая всё это всеобщее и человеческое опять в рамки одного лишь рода-племени:

«Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь — и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдёт до того, чтобы поведать сердечное слово, — видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в тебе, а... — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может!»

Но ладно бы, находясь в рабстве у своих предрассудков о собственной национальной исключительности, он противоречил себе только на словах! Но он идёт дальше — к совершению непростимого преступления, к сыноубийству.

Он полагает, что его собственный поступок духовен. Ведь вот как он верен своему братству — он жертвует сына человеческому, «духовному», в его представлениях, товариществу! Но в действительности он убивает сына, принося его в жертву именно кровному, национально-родовому братству. Он не признаёт права свободного человека, руководствующегося собственным мышлением, а не кровью, самостоятельно выбирать свой путь.

Тарас называет Андрия предателем, понесённая последним кара считается им заслуженной, и этот взгляд является господствующим во многих образовательных трактовках повести. Да как же? «Нас на бабу променял?» Да ещё иных, «вражеских» кровей и веры? Такой поворот в жизни человека русская или, даже шире, славянская культура признать правомерным не может. Личным счастьем нужно немедленно пожертвовать, если этого «хочет Родина», представленная авторитетом какого-либо старейшины или лидера. Взгляд на то, что «Родина» может допустить и немножко личного счастья, предоставить человеку право искать его в тех краях земли, которые почему-либо влекут его, вряд ли найдёт понимание у значительной части народов, среди которых распространена родовая психология. Человек рассматривается как некая племенная “собственность” – именно такое понимание своего места в обществе в последние годы является широко тиражируемым в средствах массовой пропаганды, культуры и даже образования.

Если мы присмотримся чуть более внимательно, то обнаружим, что настоящим предателем является восе не Андрий, а сам Тарас, ибо он предаёт вообще всё, на чём держится культура. Не справляясь с ролью отца, он ведёт себя не как человек, а как вожак волчьей стаи, переступает через сам закон разума и понятие человечности, заключённое уже в семейном духе.

Все его слова о «вере» из его уст ничего не значат. Для него важна не вера — ибо нет веры, оправдывающей то преступление, которое он совершит в следующие минуты. Для него важна круговая порука «своих», вне зависимости от того, какому делу эти «свои» служат.

— Ну, что ж теперь мы будем делать? — сказал Тарас, смотря прямо ему в очи.

Но ничего не знал на то сказать Андрий.

— Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

Андрий был безответен.

— Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!

Покорно, как ребёнок, слез он с коня и остановился ни жив ни мёртв перед Тарасом.

— Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! — сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружьё.

Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чьё-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев — это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.

Эта жестокая сцена является свидетельством огромной духовной и человеческой слепоты Тараса. Если бы он обладал мудрым умом и сердцем, то своему гневу и отцовской власти он, конечно же, смог бы поставить разумную границу. Но узость мышления Тараса не позволяет ему сделать такой душевный и мысленный ход. На такую реакцию у него нет сердечных, человеческих сил. Как не оказалось таких сил и у российского современного мышления. Поэтому оно, также как Тарас, падает жертвой рассудочных абстракций и предаёт даже семейный дух. Тарас поэтому страшно прогневал богов, а верования, за которые он якобы сражается, не имеют ничего общего даже с религией античных греков, не говоря уже о христианстве. Тарас совершает непростимое преступление даже по меркам греков и иудеев.

Такое же преступление, обусловленное той же узостью мышления, совершил и российский президент при поддержке определённой части общества.

Гоголь далее хорошо показал, как страшно и ужасно расплачивается Тарас за попрание им разумных и человеческих начал: он сгорает заживо.

Во всей этой истории в качестве главного героя выступает объективная и неразличённая в себе субстанция — род, красочно изображённый у Гоголя в своей дикой мощи, род, который для собственного выживания требует от индивида жертвенного исчезновения ради своих целей.

У Гоголя единственным различением этой субстанции в себе является фигура Андрия. Он единственный здесь трагический Гамлет, рефлектирующий романтический герой, осмелившийся бросить вызов племенному пониманию правды. Он единственный, кого этот слепой и жестокий в своей природной силе род отвратил от себя отсутствием в нём мысли и сознающего себя духа.

Любовь женщины, причём женщины чужого племени, и свою любовь к ней, её спасение и защиту он решается поставить более высокой целью, нежели рассудочно и слепо понимаемую идею борьбы за «веру и отчизну».

Вот как представляет монолог Андрия Гоголь и удивительно, что в многочисленных "литературных анализах", упускается из виду то обстоятельство, что автор здесь вовсе не осуждает героя, а наоборот, скорее восхищается его личной решимостью защищать свой принцип:

«Так если ж так, так вот что: нет у меня никого! Никого, никого! — повторил он тем же голосом и сопроводив его тем движеньем руки, с каким упругий, несокрушимый козак выражает решимость на дело, неслыханное и невозможное для другого. — Кто сказал, что моя отчизна Украйна? Кто дал мне её в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для неё всего. Отчизна моя — ты! Вот моя отчизна! И понесу я отчизну сию в сердце моём, понесу её, пока станет моего веку, и посмотрю, пусть кто-нибудь из козаков вырвет её оттуда!»

И не смогли «козаки» вырвать из сердца Андрия его «отчизну», его правду, которой в повести стали его любовь к женщине и его право собственным мышлением, а не родовой традицией определять, что является истинным и правым.

Козаки рукой Тараса убили своего сына, своего товарища, своего соплеменника — этого инакомыслящего индивида, выбравшего «западную сторону», пошедшего «против своих».

Что же это за правда, которая не может существовать без убийства собственного сына?

Повесть Гоголя и сама объективная история со всей отчётливостью показывают, что случается далее с «козаками», с теми, кто нажимает спусковой крючок ради «благой», как им кажется, цели.

Расплата за подобное заблуждение не является случайным внешним наказанием. Она заключена в самом поступке, в самой попытке утвердить всеобщую правду посредством уничтожения того, кто осмелился мыслить иначе.

«Медлительно движется сила богов,
Но она верна и неотвратима.
Она карает тех смертных, кто чтит лишь гордыню
И в безумии своём отвергает божественное...
Закон богов не стоит ничего человеку,
Но горе тому, кто пытается его нарушить».